Елена Зелинская November 25th, 2013

Каждый пишет, как он слышит…

«Трагическая авария, в результате которой получил травмы двухмесячный ребёнок, произошла в Петербурге утром 23 ноября. Вместо того чтобы отправиться в больницу, родители ребёнка поехали в подворье Валаамского монастыря, чтобы совершить крещение младенца. Священник, взяв ребёнка на руки, понял, что малыш скончался, после чего вызвал в храм скорую. Медики помочь малышу не смогли». Всего этого могло не произойти, если бы родители знали два важных факта. Первое: при каждой больнице в Санкт-Петербурге есть часовня или домовая церковь. Ребёнок мог получить медицинскую помощь и, по желанию родителей, получить крещение. Второе: в случает острой необходимости крестить может любой мирянин, который находится рядом. Как известно, поэта и композитора Булата Окуджаву окрестила в последние часы его жизни его жена Ольга, и он успел принять новое имя — Иван.

Для того чтобы креститься, нужно только горячее желание и искренняя вера. Всё это у родителей, видно, было, а знаний, информированности — не хватало. Можно считать их религиозными фанатиками, но именно для фанатиков-то они как раз оказались ужасающее невежественными. Энергичная пропаганда православного вероисповедания последнее время приняла очень широкий характер. Народ-то и потянулся. Потянулся к собственной истории, изгаженной и опошленной советскими учебниками, потянулся от душевной пустоты к полноте, которую даёт вера, к человеческой норме, которую расшатали уже донельзя. Произошёл наплыв в церковь необразованных людей, а такими являемся практически мы все, кого не научили с детства азам. И не только паства такова, но и пропагандисты.

Гражданам наскоро объясняют, насколько это полезно для укрепления государства, разоблачают безудержно врагов, находя их под каждым кустом, рассказывают взахлёб про ценности, из которых пока нам перечислены только всё те же, зовущие на борьбу. Величие и государственная значимость правильных интимных отношений. Про величие это мы умеем. А вот про то, как жить повседневной церковной жизнью — и смертью…

Маленький петербуржец погиб в центре просвещённого столичного города от религиозного невежества.

Tags:

Елена Зелинская November 25th, 2013

Муляж в пустыне

— Володя! — строго спросила я. — Почему звезд нету?

— Ну, не могут же они все сразу. Еще только ноябрь. Когда конец света обещали?

— В декабре.

— Вот к декабрю и луну уберут.

— Может, по коктейлю?

— Ты и мертвого уговоришь. Сейчас приду, — вздохнул Мамонтов в трубку. — Где ты? Судя по вопросу, сидишь на пляже?

— Лежу. В какой-то каменной беседке с колоннами между песком и бассейном.

Могучая беседка уютно продувалась со всех сторон вечерними сквозняками. Передо мной расстилался Персидский залив, смирный и скромный, как бассейн. Буря и натиск клокотали только в его названии. Чистенький белый песочек обрамляли пальмы, такие аккуратные, словно там, под асфальтом, из которого они якобы росли, на самом деле были спрятаны горшки. Вокруг деревьев, которые цвели чуть дальше, у ограды, как змеи, клубились шланги. Меланхоличный филиппинец в клетчатом платке поливал куст.

Отель, похожий на флакон дорогих духов, сверкал огнями, переливалась вода в фонтанах, кругом сновали девушки в парчовых халатах и кланялись беспрестанно черноусые красавчики с наклеенными, как у телезвезд, улыбками. Тысяча и одна ночь, сказочная роскошь без сказки.

Может, и небо у них искусственное?

— Конец света отменяется, — бодро отрапортовал Мамонтов. Щегольские красные шорты придавали ему пионерский вид. — Звезды на месте. Там, где ты спряталась, их не видно из-за электрического света. Встань на мое место и сразу заметишь. Их, правда, немного, и маленькие какие-то!

Мамонтов присел на соседний лежак, подумал и тоже лег, положив руки под голову.

— Володя, тебе никогда не приходило в голову, что мы занимаемся каким-то странным делом? Другие люди шьют, строгают, режут, пасут,- а мы перебираем слова.

— Приходило, и не раз. Но ведь мало уже, кто шьет, и почти никто не строгает. Еще немного, и людям останется только путешествовать, на лонгшезах лежать да слова перебирать.

— Представь, у нас даже черновиков и рукописей не останется.

— Может, и к лучшему? Хотя смотри: юрское прошлое сгнивает и оставляет потомкам нефть. Углеводородное топливо. Может, и от нас что-то останется, чем потомков греть? Вот, можно библиотеки сжечь. Книги оцифровать сначала, а потом пускай горят.

Сжечь книги

Я аж подскочила на своем лежаке:

— Ты чего? Да ты просто варвар какой-то — книги жечь!

— Да они уже пустуют, библиотеки! Ты давно заходила в читальный зал? Я вот зашел недавно: три читателя на квадратный километр! Прошел вдоль полок — там знаешь, сколько дряни скопилось?! Это не культура, это сплошная декорация, муляж! Вот скажи: зачем хранить производственные романы какого-нибудь лауреата Сталинской премии, которого издавали миллионными тиражами? Вот ты, известный антисоветчик, скажи, надо хранить десятками тысяч, в каждой библиотеке сборник «В помощь изучающим решения ХХIII партсъезда»?

— Надо! — завопила я, известный антисоветчик. — По этим сборникам ученые когда-нибудь будут историю восстанавливать, учебники писать настоящие, а не эту лабуду, которую сейчас школьникам втюхивают!

— Ты, как всегда, главное словечко-то и пропустила! Я сказал — сначала оцифровать. А только потом разводить костер.

— Вот такие, как ты, и сожгли Александрийскую библиотеку. Типа, зачем нам теперь глиняные таблички, глиняные таблички теперь отстой, мы на папирусах писать будем, жги ее, ребята, к чертям собачьим!

Неслышный официант аккуратно, обхватив тонкими черными пальцами бокалы, поставил на столик между нами два коктейля. Белая пена светилась изнутри и пахла кокосом.

— Они не потому сжигали. Из принципа! А я не уничтожать призываю, а поменять форму хранения знаний, что уже и делается, кстати.

— Ага, знаем мы эту форму. Сколько раз напишу заметку, буквально кровью сердца, потом нажму какую-нибудь дурацкую кнопку — и все сотрется. Так и с твоим цифровым хранилищем. Все раз — и пропадет.

— Ну, это предусмотреть можно — цифровое хранение, жесткие диски, система защиты, то, се.

— Вот прилетят инопланетяне, махнут магнитом, и все твои диски сгинут!

— Ты уже и до инопланетян договорилась!

— А ты — до поджога! У тебя у самого поднимется рука — книги сжигать?

— «Настольную книгу агитатора» еще как поднимется. Особенно если на ней потомку кашку разогревать.

— А Бунина?

Мамонтов замолчал. Наверное, даже в пылу спора ему трудно было представить, как он будет жечь Бунина:

— Хорошо, Бунина ты отстояла. Конечно, есть книги, которые надо хранить вечно. И пусть будут музеи таких книг. Но миллионы томов и томиков, которые никто не читает никогда… Что съезд КПСС — они ведь и сейчас множатся, как инфузории туфельки. С этим что делать?

— Жечь, ясное дело, — победно взмахнула я пустым бокалом. — Ты еще подумай, кто будет на отборе сидеть, кто будет решать, что сжечь, а с чем и повременить?

— Вот сейчас допьем и засядем. Если бы я, как правильные публицисты, начал возмущаться, что библиотекарям мало платят, что их сокращают, меня бы никто даже слушать не стал. А когда загнешь про костры и тотальную оцифровку — кипятятся. За Бунина вступаются…

Вдали, на другом берегу, в темно-голубом влажном мареве, которое заслоняло от нас звезды, виднелся город. Строительные краны, вытянувшие стрелы прямо над крышами зеркальных коробок, придавали ему вид Стоунхенджа: гигантские жертвенные камни неведомым нефтяным богам.

Пора было двигаться. Разницы во времени между Москвой и Абу-Даби нет, но вставать предстоит рано: дела, которые занесли компанию столичных журналистов на берег Персидского залива, завершились, и утром надо ехать в аэропорт.

— Слушай, как тихо! Здесь даже насекомые не стрекочут! И птицы не летают!

— Не преувеличивай. Я за обедом у себя в мороженом муравья поймал.

Словно беря сторону Мамонтова, мимо беседки профланировала черная птичка на желтых лапках с таким же клювом и желтой же обводкой вокруг блестящих глаз. Она была настоящая.


Елена Зелинская October 29th, 2013

Комсомольцы-добровольцы

Спасибо нашей недопеченой демократии, мы теперь можем любоваться стройными колоннами ленинцев со стороны.

Так вот, глядя на них, собравшихся в праздничном зале, довольных жизнью, лощенных, думаешь: как трогательно!

Эти замечательные люди собрались, чтобы отметить юбилей организации, которую они сдали с ног до головы со всеми ее принципами, целями и задачами. Если представить, что у организации есть идейное тело, то они сейчас собрались у идейного трупа, который они сами же и кинули. Клялись у знамени, потрясали воздетыми кулаками типа «Рот фронт», присягали именами своих героев, обещали быть верными сторонниками единственно верной теории, нести куда-то стяги и флаги — и первые же побросали все эти стяги, побежав делить наследство.

Что-то я не помню пламенных борцов, которые вышли грудью защищать райкомы и обкомы комсомола от грубых демократов. Напротив, знакомые, полные комсомольского задора лица, вовсю мелькали среди победивших ненадолго сторонников перемен.

Впрочем, зачем мне-то делать вид, что я не понимаю. Они всегда с теми, кто побеждает. Они, собственно и побеждают. Принципы? Цели? Задачи? Своим настоящим принципам они остались верны.

Приспособиться и приспособить под себя, под свои собственные интересы, все превратить в ресурс и умело использовать в свою пользу. Это даже не конформисты.

Это природное явление, типа растения, которое поглощает все: свет, кислород, воду из почвы, пролетающих мошек, причем, делает это естественно, без малейшей рефлексии, как дышит. Или как глотает.

Глотать им особенно хорошо удается.

Tags:

Елена Зелинская October 10th, 2013

Двенадцать друзей Исаева

Некоторое время назад депутат Исаев привлек внимание общественности, назвав журналистов «мелкими тварями», а «крупным» — главреду и его заму, — пригрозив расправой.

Гнев депутата его коллеги объявили праведным, типа, защищал товарок по цеху, а некоторую резкость суждений — рыцарскими чувствами вкупе с алкогольным перевозбуждением.

Я, как человек дотошный, на своей странице задала уточняющий вопрос:«Мелкие же твари» в ответ мелочно привязались и обнаружили, уже не помню в каком контексте, наличие у знатного единоросса «православной гостиницы», которую тут же и разоблачили на предмет присутствия в меню свиной рульки.

– А что там, в Германии, особо православного, не Афон, всё-таки?

И этот вопрос, который, в худшем случае, раскрывал мою слабую осведомленность по части христианских святынь Европы, а в лучшем – недооценку религиозного рвения депутата, вызвал в мой адрес просто шквал воспитательный мер со стороны православных друзей Исаева. Мне подробно объяснили и про святыни, похищенные еще крестоносцами, и про высокодуховные порывы «православного» депутата.

Я тогда с поля боя быстро ретировалась. Во-первых, мне безразличен моральный облик Исаева. Во-вторых, я не считаю, что он, этот облик, сильно входит в диссонанс с обликом основного «ядра «Едра». В-третьих, я не люблю обижать хороших людей, каковыми считала и продолжаю считать православных друзей депутата.

Но сегодня мне хочется задать им вопрос, и не один.

Вот он.

Нет ли в облике зарвавшегося хама, который сначала дебоширил и унижал мелких тварей из Аэрофлота, а потом струсил и свалил всё это безобразие на своего помощника, в облике барина, обнаглевшего от безнаказанности, – вашего вклада?

Может, это ваше попустительство, и ваша защита, и ваша поддержка друга на неверном пути как раз и вырастили человека, с которым, оказывается, опасно садиться в один самолет? Закрывали глаза, надеялись, что обойдётся, пользовались его влиянием?

Боящийся, позволю я себе перефразировать цитату, несовершенен в дружбе.

Tags:

Елена Зелинская October 6th, 2013

Шоколад с моралью

Я постоянно собираю деньги на благотворительность. Постоянно. И частных лиц прошу, и в кампании обращаюсь, и друзей данью обкладываю. Дали- спасибо, не дали- спасибо, может, следующий раз получится. Упомянутый производтель много раз давал нам коробами шоколад на рождественнские подарки детям, которые оказались в трудном положении. Когда мы приезжали забирать пожертвование, у них зал был заполнен этими коробами на подарки. Что им до наших сирот? Они их сиротили? А щедрой рукой делились.

На этот раз не смогли. А почему они обязаны? А почему мы с таким пафосом требуем, негодуем - это вообще западная кампания. Типа из разложившейся вконец Европы. Они нам ничего не обязаны. Понятно, у них ничего не заливает, у них есть избыток, заработанный веками благонамеренного труда. Мы же залили все, что можно,- и теперь становимся в третью позицию, как Воробьянинов, а подайте бывшему депутату государственной думы, - и рассказываем им про мораль. Сами кому сильно помогли?

А главное, такие правильные ни с того ни с сего, лица вытянутые, постные, как можно, такая беда, а они...

Вот любопытно. Когда нам на наши гадости с запада указывают, мы снова бегом в ту же позицию: сами, без вашей указки разберемся, как нам с нашей экологией бороться. А когда нам эта экология уже по пояс,- а как же вы нам вашего сухого молочка не хотите подкинуть? И гневаемся, мораль читаем не переставая. Тартюфы в валенках.

Tags:

Елена Зелинская September 26th, 2013

Нити и Ариадны

Жизнь подает события в сложной комбинации. Попробуем размотать клубок, каковым предстало перед общественностью письмо Надежды Толокониковой, заключенной Мордовского лагеря.

Нить первая: моральная оценка деяния, за которое Толоконикова получила срок.

Нить вторая: адекватность наказания за это деяние.

Нить третья: нарушение условий содержания заключенной в сторону ужесточения и унижения.

Нить четвертая: положение заключенных в Мордовском лагере.

Нить пятая: моральная оценка поступка Толокониковой, которая сообщила общественности о нарушениях в условиях содержания женщин-заключенных.

Вот такая диспозиция.

Заметьте, я специально подбирала слова, минимально окрашенные эмоциями, буквально шершавым языком юристов —именно, чтобы не подливать масла в огонь.

Огня в спорах хватает, а масла и без меня дисскусанты льют, не скупясь, как лили эту раскаленную жидкость на головы наступающего противника защитники средневековых крепостей.

Мне кажется, эта скромная расшифровка должна помочь каждому, кто берется комментировать.

Смотрите, что получается, если снова запутать хотя бы пару ниток.

«Да, ее держат в холодной камере, а что она хотела, когда совершала свой проступок?».

Или: «Положение заключенных тяжелое, практически, рабский труд, а вы что, впервые об этом узнали из письма Толокониковой?».

Или: «Она ни в чем не виновата, ее немедленно отпустить, а на остальных плевать».

А если мы будем обдумывать по порядку, то картина становится кристально ясной: каков бы не был моральный облик человека, оказавшегося в заключении, из какого источника и как своевременно узнали мы о том, что арестанты подвергаются унижениям и угнетены непомерной физической работой, мы обязаны вмешаться.

Да, у нас в наследство оставлена страшная система, которую исправительной можно назвать только в случае, если хочешь польстить лагерному начальству. Да, у Мордовских лагерей особая репутация: там до конца Советского режима держали политзаключенных. Да, в один день не исправишь. Сейчас доступ для общественных организаций, которые контролируют положение дел в зонах, открыт. Слава Богу, открываются в тюрьмах храмы, и священники имеют возможность помогать заключенным. И да, они мало рассказывают о том, что наблюдают, потому что боятся нарушить хрупкий баланс отношений и лишиться возможности делать свое благородное дело.

Продолжая взятую в начале метафору, красной нитью, заметной даже в нашем разноцветном клубке, является тот факт, что мы так или иначе вспомнили о тех, кого в России всегда называли несчастными.

Вот, кстати, хороший вопрос напоследок: говорят, надо возвращаться к традициям.

И какую же из традиций мы предпочтем?

Традицию советского ГУЛАГА, стиравшего человека в лагерную пыль?

Христианскую традицию милосердия? Пушкинскую, про милость к павшим? Русскую — жалости к тем, кто попал в беду?

Выбор непростой.

Tags:

Елена Зелинская September 21st, 2013

Слеза над Европой

Нас с Европой отличает, кроме всего прочего, методика решения трудных проблем. Европейцы исходят из того, что человек слаб, и с этим надо жить.

Мы же берём за основу идеал и подгоняем человека под этот идеал, не чинясь со средствами. Они умеют выволочить проблему наружу, поставить диагноз, со всех сторон обсчитать и решать, не затаптывая носителей проблемы. У нас предпочитают проблему не замечать, скрывать, а тех, кто на неё указывает, называть врагами. Затем дождаться, пока она загноится и выплеснется зловонно наружу — и тогда просто перебить носителей.

Нас поражает, когда мы наблюдаем, как европейцы легко признают и открыто выставляют проблему. Мы считаем, что отсутствие запрета — это одобрение и поддержка.

Возьмём самый простой пример. Проституция. В Европе признают её за факт жизни общества, который нельзя искоренить. Поэтому её огораживают по территории и регулируют. У нас проституции нет. В юридическом пространстве она не существует. Но надо ли иллюстрировать, какое распространение имеет у нас это явление? Надо ли говорить, что оно находится в криминальной среде? А спроси нынешнего моралиста: ах, какой ужас, на Западе проституцию считают нормой!

Когда европейцы принимают закон о регулировании чего-то вредного, мы падаем в обморок: как, они это одобряют! Не приходит в голову, что с помощью закона это вредное будут локализировать, выявлять и держать перед глазами, чтобы лечить, а если не лечится, то остановить эпидемию.

В Европе закон — это инструмент, которым пользуется и власть, и население.

А у нас — декларация. Все понимают: принятие закона означает, что государство одобряет указанное явление или, наоборот, считает вредным. Будет этот закон использоваться или нет — зависит от обстоятельств. Поэтому, кстати, не важно, как этот закон написан.

В прошлом году, например, приняли высокодуховный закон, в котором детям запретили посещение магазинов, где торгуют только алкогольными напитками и предметами сексуального назначения. Хор одобрения: правильно, нечего детям таскаться и смотреть, как какие-то там алкоголики предаются поощрению своего порока! Кто будет спорить с таким правильным, нацеливающим население на трезвый образ жизни законом? Только враги всего светлого и низкопоклонники перед бездуховным Западом!

А спорщики задавали ровно один вопрос: вы много видели в нашей стране магазинов, которые торгуют только алкогольной продукцией? Какие несуществующие магазины запрещено детям посещать?

Через год (!) депутаты, которые принимают законы, не имея в виду, что их будут применять на практике, а в магазины за них, видимо, ходят специально обученные люди, схватились!

Сообразительность в этом плане проявила, конечно, депутат Мизулина. Она предложила убрать из закона, применимого к пустоте, слово «только». Будучи образцом нравственности, она, видно, не обращала внимания, что алкогольная продукция представлена практически в каждом продовольственном магазине, и изменённый по её наводке закон перекроет всем несовершеннолетним дорогу в любой магазин. Отдельно добавим, что запрет на посещение торговых точек, которые торгуют (страшно подумать) товарами «сексуального назначения», навеки лишит возможности человека, не достигшего 18 лет, купить капли от насморка в любой аптеке.

– Не доводите до абсурда! — говорят мне. — Кто же это будет исполнять?!

Никто, конечно.

Так что утрём, граждане, слезу, пролитую над Европой!

Tags:

Елена Зелинская September 16th, 2013

Вечная память Анатолию Данилову!

Первый урок после летнего перерыва на третьем курсе нашего факультета церковной журналистики. Поделились впечатлениями. Катя съездила на Соловки, Татьяна с Галей побывали в Муроме, прямо в деньПетра и Февронии, Маша оказалась не где-нибудь, а в Каннах, на фестивале детей-инвалидов, Наташа поработала в детской больнице в Иерусалиме: пропиталась духом Святой Земли. Ольга прошла Крестным ходом от Екатеринбурга до Ганиной Ямы, а это почти 20 километров….

И я рассказала им про свои летние впечатления: и про золото Рейна, и про православный храм на холме над Висбаденом, и про преодоление Достоевским опасного пристрастия к игре — а вот некоторые у нас так увлекаются сидением в сетях…

Подумала я, и сказала им, что все мои летние впечатления затмило событие, которое произошло в семье моих друзей, а коснулось всего нашего сообщества. О том, что Господь призвал к Себе создателя «Правмира», замечательного человека и христианина Анатолия Данилова.

Я рассказала о том, как вдруг оказалось, что уход Анатолия вызвал такую волну сочувствия, поддержки, любви и согласия, что стало мне ясно, что значат слова «христианская кончина», о которой мы просим в своих молитвах. Рассказала о семье, которая осталась без любящего мужа и заботливого отца, о друге, который всегда готов был помочь ближнему, о творце, который создал лучший православный миссионерский портал, где мы с вами уже несколько раз имели честь размещать свои скромные произведения.

— А теперь я попрошу вас… — сказала я, глядя на влажные глаза моих девушек, и поняла, что я не могу произнести ни слова, потому что заплачу. Но им не надо было ничего объяснять.

Они поднялись, повернулись лицами к иконе, и мы запели все вместе ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ.


Елена Зелинская September 8th, 2013

Перед отправлением

В избирательный участок.

Бравурная музыка ревёт из плохо работающих усилителей, из буфета доносится запах внезапно подешевевших пирожков, обшарпанные ступеньки ведут в зал для голосования.

Бодрым диссонансом звучит огромный красный плакат: ПРИЯТНОГО АППЕТИТА!

Под ним, напротив раздаточного окна, рядком стоят голые столики.

Пустынно.За моим столиком сидит молодая дама, полненькая, с взбитыми волосами, крашенными в радикально чёрный цвет.

С важным видом, помните, как у начальницы месткома или ЖЭКа, с осознанием собственной важности и причастности она заполняет моими паспортными данными графу и протягивает мне ручку:

– Расписывайтесь!

В эту игру они играют со мной каждые выборы. Я почему-то должна ставить подпись кверх ногами, потому что книгу дамочка продолжает держать лицом к себе.

– Положите книгу нормально. Я не буду так подписывать.

– Так положено.

– Покажите инструкцию.

«Да плюнь, –- всем своим видом показывает муж, — плюнь, поехали уже».

Я колеблюсь секунду, но тут дамочка произносит сакраментальную фразу. Причём сначала она поджимает губы, поднимает значительно бровь и нажимает на спусковой крючок:

– Инструкция — для нас.

Причём последнее слово — «нас» — она произносит подчёркнуто, как бы проводя черту между ними, причастными к урнам, и нами — которые тут вертятся под ногами и чего-то хочут.

Родное до боли, до зубной боли: «Вас много, а я одна, а кто вы здесь такие? Иванов, сядь на место!»

Я откинулась на стуле и сложила руки на груди.

– Или вы мне показываете инструкцию, или я ничего не подпишу.

Что-то в этой сцене было партизанское.

Она узнала во мне чужого, как и я в ней.

Сжав рот, она перевернула книгу в нормальное положение.

Я сняла очки и расписалась.

Тут бы и уйти, но я не удержалась:

– Не стыдно? — сказала я. — Молодая женщина, а ведёте себя по-советски.

Она промолчала, а что было отвечать на мою жалкую попытку учить учёного.

Притиснувшись в одной кабинке, чтобы я выполнила гражданский долг под надзором мужа — я всегда боюсь, что попаду мимо намеченной клетки, — мы заполнили листки.

Дно прозрачной урны было едва прикрыто ворохом бумаг. Рядом сидела девушка с блокнотом на коленях.

– Наблюдаете?

– От Навального.

Бежевое пальто было накинуто на её плечи, как пелеринка.

– Ну, и как?

– Пока ничего не произошло, — почему-то шёпотом ответила девушка. На вид ей было лет 20. Она бы хорошо смотрелась на балу под руку с кадетом Навигацкой школы.

– Удачи вашему кандидату! — сказала я.

– Спасибо! — ещё тише ответила девушка.

Мы шли по аллее, в спину хрипел Газманов про Москву и купола, и нам казалось, что мы на вокзале и что отходит поезд, осталось только догадаться — куда?

Tags:

Елена Зелинская September 4th, 2013

Шестое чувство для четвёртого кандидата

Скажем, префекта, чей округ чище других, мэра небольшого городка, чьё население горюет при мысли от разлуки с начальником, пары муниципалов, хорошо проявивших себя на  хозяйственной ниве.

И эти программы наперебой предлагали мне на выбор варианты улучшения методики подметания улиц.

А кандидаты не слазили бы с экранов, тыча пальцем в карту Москвы и жарко споря о местах новых развязок.

Но этого нет.

Есть действующий мэр с несокрушимым административным ресурсом.

Есть вечное «Яблоко».

Есть суетливый стукач.

Есть политик, которого отпустили на побывку.

Даже не знаю, какую надо иметь фантазию, чтобы называть этот полурасклад выборами руководителя городского хозяйства.

Политика? Я затруднюсь называть политикой представление, в котором один кандидат вообще молчит, политические взгляды второго обрыдли избирателю ещё 10 лет назад, политические акции третьего выполняются в форме доносов, а четвёртый участник забега находится под угрозой тюрьмы.

Что остаётся избирателю? Только эмоции.

Итак, голосуем органами чувств.

Зрение. Мне со школьной скамьи надоел вид угрюмых дяденек в негнущихся костюмах.

Слух. Меня раздражает их косноязычие.

Обоняние. От них несёт запахом райкомовских коридоров.

Эти три чувства я посвящаю кандидату под именем «Неизбежность».

Вкус. Меня тошнит от переваренных фруктов.

Осязание. Гадливость, словно дотронулся до чего-то склизского, — читатель легко угадает имя третьего персонажа.

Что же остаётся на долю последнего кандидата?

Шестое чувство.

Что же подсказывает мне интуиция?

Ему не выиграть, потому что у него неравные стартовые условия.

Ему не проиграть, потому что сам факт его участия меняет стартовые условия.

Ставлю на победителя.

Tags:

Эпистолярный журнал